Какая главная святыня была привезена в Новгород из Царьграда в начале XIII века и почему она на столетия определила сакральный облик Софийского собора?
Путешествия к святыням христианского Востока были, как известно, далеко не единичными явлениями для древнего Новгорода. Находясь на окраине христианского мира, этот город с самого начала испытывал острую необходимость в живых свидетелях и свидетельствах святых мест. Рассказы паломников, будя воображение, вызывали стремление включить в сферу религиозной жизни новые переживания и достоверные образы прославленных святынь, тем самым помогая формировать собственный авторитетный пантеон святости.
Нетрудно представить, сколь важными в этом стремлении сообразовать христианское Предание и местную литургическую традицию были, наряду с описаниями Святой Земли, доставляемые паломниками реальные носители благодати — мощи святых, а также предметы, содержащие в себе подлинные параметры или материальное вещество самых главных святынь христианского мира. Думается, что именно они были горячо ожидаемы и с радостью встречены новгородцами по возвращении из Константинополя в начале XIII в. паломника Добрыни Ядрейковича, будущего новгородского архиепископа Антония, который, из многих, удостоился особого летописного упоминания: «Пришълъ... Добрыня Ядръйковицъ изъ Цесаряграда и привезъ съ собою гробь Господень...» (Под 1211 г.: НПЛ, с. 52).
Среди «многой святыни», приобретенной для Новгорода, сам Добрыня — автор знаменитой «Книги Паломник» — упоминает частицу ризы Феодора Стратилата, в которой тот был мучен — «свитки», которую возлагали во Влахернах на гроб святого Феодора в день его памяти. Добрыня сообщает также, что у него «есть» мощи Власия Севастийского из Калуянова монастыря и часть камня от изголовья во гробе Иоанна Богослова. Каждая из этих реликвий ассоциируется с почитанием тех или иных святых, так или иначе уже заявивших о себе в Новгороде: Иоанну Богослову был посвящен один из древних престолов Софийского собора; в честь св. Федора Стратилата в XII в. освящен храм на Щирковой улице; а в церкви св. Власия на Волосовой улице, по преданию, был священником Илия — до избрания в архиереи. Вполне возможно, что Добрыней были привезены и иные реликвии, призванные расширить местный пантеон святости: так, в 1212 г. он — теперь уже хиротонисанный архиепископ Антоний — устраивает церковь св. Антония (НПЛ, с. 52, 250), а вскоре — церковь св. Варвары, — известно, что мощи этих святых паломник видел в Константинополе и, надо полагать, там их и приобрел.
Одно из самых престижных среди царьградских приобретений Антония — часть Животворящих древ Креста Господня. Едва ли найдется еще одна святыня, чьи реликвии столь многочисленны и универсально почитаемы на обширной территории христианского мира. Как известно, апогей распространения ставротек Истинного Креста совпадает с Четвертым крестовым походом и завоеванием Константинополя в 1204 году, т.е. как раз временем пребывания Добрыни в Царьграде. Вероятно, частицы Креста Господня были доставлены им в Новгород в одном из традиционных реликвариев, типа креста или прямоугольной ставротеки. Частицы Животворящего древа были скреплены в ковчежце, расположенном в средокрестье большого серебряного воздвизального креста, изготовленного по заказу архиепископа Антония, судя по характеру рисунка басмы — «на сканное дело», — уже в Новгороде. Около 1830 г. его тщательно зарисовал Ф.И. Солнцев.
В середине XII — начале XIII в. кресты подобной формы получили распространение в средневековой Европе в связи с крестовыми походами. По описям, «часть креста Древа Господня была с задвижной доской серебряной позолоченой басменной, на которой образ по надписи св. Антония». На боковых сторонах креста проходила вкладная надпись: «Господи, помози рабу своему Антонию архиепископу Новгородскому давшему крест святой Софии...», а концы ветвей украшали перегородчатые эмали новгородской работы. На оборотной стороне располагались в средокрестьях два круглых хрусталя. Помещенное на торцах ветвей наряду со свв. Петром, Павлом и Иоанном изображение св. Симеона, возможно, имеет патрональный характер, — христианское имя Добрыни до пострижения неизвестно. Этот крест на протяжении многих веков служил в качестве основного напрестольного креста Софийского собора. В соборных описях он фигурирует среди первых в разделе воздвизальных крестов. В 1848 г. Антониев крест по заказу новгородского митрополита Антония был передан на «исправление» ювелиру Ф. Верховцеву. По сути, тот выполнил совершенно новый крест, в меру и подобие прежнего, со всеми признаками искусства XIX века. На нем воспроизведен текст древней вкладной надписи, которая дополнена упоминанием имени инициатора поновления митрополита Новгородского, тезоименитого архиепископу Антонию. В настоящее время этот крест находится в фондах Новгородского музея.
Что же разумелось под главной святыней, доставленной в Новгород Добрыней и упомянутой летописцем — «Гробом Господним»?
Это летописное сообщение получило различные толкования: каменная трапеза, плащаница, мера гроба Господня, его модель (Кувуклий) или доска и т.п. В настоящее время мы располагаем некой суммой данных, которые, как кажется, позволяют с большей определенностью истолковать это летописное свидетельство.
Обратимся к описям Софийского собора. В наиболее ранней из них, 1635—1646 гг., упоминается «ящик медян, а в нем гвоздье горозчатое, с пятью хрусталями на закрышке». В этом ящичке без труда узнается один из нынешних экспонатов Новгородской Владычной (Грановитой) палаты — ларец рейнской работы XII—XIII вв. В XIX в., согласно описям собора, в этом «ковчеге» хранилась голубая с бледно-розовыми полосками «бемберековая» или «бенберековая» лента, запечатанная с обоих концов красным сургучом с подписью — так называемая «мера гроба Господня». Еще в XIX в. архимандрит Макарий отождествил эту ленту с тем «гробом Господним», который привез Антоний Новгородский. Ее длина, по одним сведениям, 3 аршина 7 вершков, по другим — 2 аршина 7 и 3/8 вершка, ширина — 1, 1/3 вершка (т.е. длина — 175 см, ширина — около 6 см). О ленте последний раз упоминается в н. 20 в. А. Конкординым (Описание Новгородского Кафедрального Софийского Собора. Новгород, 1901, с. 139—140), последующая ее судьба — неизвестна.
Не исключено, что оба предмета — ларчик и лента — действительно составляли единый древний комплекс вещей, имевших отношение к святогробской святыне и привезенных Добрыней из Константинополя.
Прежде всего, атрибуция ларчика как работы рейнских мастеров XII—XIII вв., которая нам представляется справедливой, не противоречит его возможному происхождению из земель, завоеванных крестоносцами. Изначально нечеткие рельефы на его боковых стенках, изображающие имперсональные фигуры в арочках, имитируют некую обобщенную формулу декора раннехристианских саркофагов. Пять хрусталей на крышке напоминают оформление оклада Евангелия. Пропорции же — 2:1:0,7 — близки тем, что упоминает игумен Даниил, тайно измеривший собой лавицу, на которой лежало тело Господне («в длину 4 локти, а в ширину 2 локти, а возвышение полторы локти»).
Что же касается ленты, то ее описания напоминают широко известные тканые иерусалимские пояса в меру Гроба Господня, приносимые из Палестины паломниками. Их упоминает, например, архимандрит Антоний в «Заметках поклонника Святой Горы» (Киев, 1864. С.86—87). Он же приводит предание, приписывающее печати на концах лент двум греческим императорам, жившим один от другого на расстоянии нескольких веков. «Цель подобного действия благочестивых царей конечно была предотвратить всякое покушение на отъятие и самой малейшей части святыни». Оба конца поясов прикреплялись этими печатями к ковчежцу, в который вкладывались. В описании келейной казны патриарха Московского Филарета указано 13 мер Гроба Господня — вероятно, поясов такого же рода. Об их особом почитании и положении в храме свидетельствует Опись Московского Успенского собора начала XVII в.: «Да в той же церкве 15 образов евангельских притч на празелени без киотов, за мерою гроба Господня». Наименование ткани, из которой сделана лента Новгородского собора — «бемберек», — происходит от греческого «бамбакерос», — вид шелкового (по другим сведениям — хлопчатобумажного) плетения, вполне традиционный для средневекового Востока и Византии.
Вероятно, именно по этой мере Антоний, став новгородским архиепископом, перестроил главный престол Софийского собора. Исследованиями Г.М. Штендера было установлено, что кирпич облицовки его столбиков датируется началом XIII в. (он идентичен кирпичу церкви Параскевы Пятницы на Торгу, 1207 г.). При этом выяснилось, что после переделки плита престола была увеличена и получила размеры 175x98 см. Длина 175 см — точно соответствует размеру упоминаемой в Софийских описях ленты. Таким образом, верхняя плита (трапеза), обкладка кирпичом и роспись столбцов могли быть выполнены около 1211 г.
Престол, который традиционно истолковывался как образ Гроба Господня, был, по-видимому, не единственным его образом в Софийском соборе в ранний период. На это предположение наводят следующие наблюдения.
В «Чиновнике Софийского собора» — памятнике первой половины XVII в. — неоднократно и особым образом упоминается «Гроб Господень»: он фигурирует не только в традиционном для XVI—XVII вв. Чине выноса и погребения плащаницы в пяток страстной седмицы. Согласно описаниям некоторых — преимущественно великопостных — служб, святитель знаменовался у Гроба Господня, входя в западную часть собора из Корсунской паперти. Так, например, в вечерней службе в неделю накануне Великого Поста святитель «знаменуется на входе у Спасова образа (всходом называли вход из паперти в основной объём собора — Ц.Т.) и у Пречистой на столпе и у Гроба Господня и у Спасова образа над Господним гробом...» Перед вечерней Великого Пятка в XVI—XVII вв. святитель с собором и диаконами входил в храм через южные врата, от храма Входа в Иерусалим, а затем кадил Гроб Господень, после чего этот Гроб взимался и переносился на средину церкви. При этом имелся в виду именно одр, т.к. плащаницу, лежащую на нем, «Чиновник» отмечает отдельно. После полунощницы великой субботы одр Гроба Господня относили от царских врат на «уреченное место». Из приведенных описаний входных маршрутов святителя возникает предположение, что это «уреченное место» находилось где-то в западной части, правее входа из Корсунской паперти в собор, приблизительно напротив придела свв. Иоакима и Анны с мощами епископа Никиты.
Но как раз в этой части храма — а именно в западном конце южного нефа М.К. Каргером была обнаружена нижняя часть некой древней каменной конструкции — сени, характер и назначение которой остались ему неизвестными. В его археологическом отчете читаем: «Уровень пола в западном членении южного нефа несколько выше, образуя по отношению к общему уровню пола подъем на 25 см. Вдоль южной и западной стен выложены каменные стенки, поднимающиеся над уровнем пола приблизительно на 40 см. В углах, над уровнем низких ступенек, судя по отпечаткам на основных стенах храма, возвышались квадратные в плане столбики». Внутренние размеры помещения между столбиками — 2 х 2 м.
Г.М. Штендер отождествил эту конструкцию с нижним княжеским митаторием (местом для облачения перед началом службы) и датировал по характеру обмазки XI веком. Отметим, однако, что древняя цемяночная обмазка стен собора, с крупными фракциями керамики, явно отличается от более однородной и светлой внутренней обмазки рассматриваемой конструкции и уходит под выкладку стенок, тогда как лежащий поверх нее грунт со следами фресковой росписи переходит на горизонтальные уступы парапетов конструкции. Заметим, что этот грунт, а также едва просматривающийся светло-бирюзовый пигмент идентичны тем фрагментам фресковой росписи середины (или второй половины) XII века, что украшают тот же простенок со стороны Мартирьевской паперти.
Если предположить на основании этих наблюдений, что сень сооружена в соборе около середины XII в. (не была ли она тем «кивотом», который «сотворил» до 1151 г., по свидетельству летописи, архиепископ Нифонт?), то можно усомниться в том, что она действительно являлась митаторием, поскольку князь к этому времени был уже не столь значимой фигурой в Новгороде.
Сопоставляя свидетельства «Чиновника» о месторасположении Гроба Господня в XVII веке и имеющиеся данные о древней сени, нельзя не усмотреть соответствия между ними (то обстоятельство, что в XVI в. пол собора был повышен и сень частично оказалась под ним, не исключает того, что над нею могла быть создана новая конструкция для Гроба Господня). Следует заметить, что в Успенском соборе Московского Кремля сооруженный Борисом Годуновым Гроб Господень был поставлен также «на десной стороне от западной двери» в храм в деревянном теремце. Но мог ли так называемый Гроб Господень Новгородской Софии (т.е. некая его модель или аутентичное олицетворение) стоять под этой древней сенью значительно раньше XVII века?
В современном понимании Гроб Господень как предмет церковной утвари — это одр, на котором лежит плащаница с изображением тела Христова. Древнейшие известные плащаницы-эпитафии относятся к XIII — началу XIV в. Эти плащаницы предполагают уже существование неких выносных конструкций, на которые они — поверх Евангелия — и возлагались в великую пятницу посреди храма, хранились в течение всего года и были выставляемы определенным образом в храмах постоянно. По-видимому, уже в древности для хранения этих плащаниц предназначались специальные балдахины (арочные или купольные конструкции), которые должны были означать «Гроб Христов». Такие примеры, правда, относительно новые по происхождению, известны в православном мире. Так, в Грачанице такой балдахин расположен в северо-восточном углу нартекса, перед маленьким входом в храм; над ним шел поясной фриз святых. Вспомним в связи с этим еще раз про деревянный теремец Филарета над Гробом Господним справа от входа в западной части Московского Успенского собора. Форма таких балдахинов могла быть сходна с той, что, например, представляет балдахин над Гробом Господним в Снетогорской росписи (композиция «Жены Мироносицы у Гроба Господня»). Он изображен с археологическими подробностями, где хорошо просматривается «кивотное» навершие на четырех столбиках; внутри висят три светильника с пятисвечьями.
Не исключено, что каменная модель Гроба Господня (или, точнее, так наз. «место уреченное» — по Чиновнику собора) могла появиться раньше эпохи эпитафий-плащаниц (т.е. до XIV века) и не в связи с развитием службы великой пятницы: замечено, что быть погребенным ad sanctum всегда было чрезвычайным пожеланием всех христиан, но практически это удавалось лишь избранным. В связи с этим отметим существенное обстоятельство: в Софийском соборе перед четырехстолпной конструкцией предполагаемого кивория (к востоку) М.К. Каргером был обнаружен опустошенный парный древний саркофаг. Представляется вероятным, что именно сюда были перезахоронены останки основателей храма — князя Владимира Ярославича и матери его Анны. Благодаря недавнему археологическому исследованию некрополя Софийского собора в Мартирьевской паперти (раскопки проводил Вл.В. Седов), почти не вызывает сомнений, что создатели храма были перезахоронены из южной галереи в другое место уже в древности. Не были ли их останки перенесены в южный неф, в парный саркофаг перед этим киворием (или сенью)? Позднее (в XV—XVI вв.) они, как известно, оказались погребенными в позлащенных раках в Корсунской паперти, но обретения мощей их никогда не было — то есть, их захоронения всегда были на виду в поле зрения новгородцев, в отличие от других. Позволим себе предположить, что их промежуточным в истории собора захоронением и были саркофаги в южном нефе — месте, несомненно, исключительном для того времени и более почетном, чем галерея. Разумеется, эта гипотеза нуждается в основательной проверке, которая в ближайшей перспективе, ввиду только что проведенных и еще не опубликованных исследований в Мартирьевской паперти, представляется возможной.
Напомним, что дата закладки Софийского собора (согласно летописям) связана с днем Воздвижения Креста — 14 сентября. Однако существует вполне убедительное предположение, что Софийский собор был освящен не в самый день Воздвижения, когда в нем уже служилась торжественная литургия, а накануне, в праздник Обновления храма, которым отмечается память о построении свв. Константином и Еленой нового храма-ротонды над Гробом Господним в Иерусалиме. Историко-символические параллели в этом случае весьма убедительны: сооружение новой, каменной Софии вместо деревянной и полное утверждение в Новгороде христианства. Почитание основателей новгородского храма — Владимира и Анны — приобретает в связи с этим вполне прозрачный подтекст.
Вероятно, к освящению собора Владимиром Ярославичем был устроен не только знаменитый его воздвизальный крест, но и серебряный иерусалим, — модель святогробской ротонды Константина и Елены. Напомним также, что древнейшая фреска собора, которая топографически близка первоначальному захоронению Анны (а возможно и Владимира) — «Константин и Елена», — изображает также Истинный Крест. Почитание истинного древа Христа, как известно, имело в Новгороде особое значение — показательно, что на стенах Софии древние граффити в изобилии изображают не просто крест, но крест, висящий под богато орнаментированной аркой или сенью. Эти рисунки и их топография — на лопатке одного из столбов напротив диаконника — заставляют вспомнить о реликварном кресте св. Софии Константинопольской: этот крест, упоминаемый Феодором Петрским около 530 г., был исполнен по священной мере тела Христова, специально доставленной из Иерусалима. Он стоял в св. Софии Константинопольской перед входом в правый алтарь (диаконник), где хранились части всех страстных реликвий императорского дворца. Кроме того, примечательно, что большинство известных нам русских ставротек вплоть до XVI в. связаны с Новгородом. Служба и чтения на Воздвижение и предшествующий ему праздник Обновления храма занимают одно из центральных мест в новгородских богослужениях древних уставов и миней.
В этом свете становится очевидным и вполне объяснимым особый интерес новгородцев к святыням Гроба Господня и Честного Креста. Он не терял актуальности и в XII веке: нам известно, что в 1134 году по повелению посадника Мирослава Дионисий привозит из Святой Земли доску оконечную Гроба Господня; создается Большой «иерусалим» Софийского собора (серебряный литургический сосуд, ныне — в Грановитой палате Новгорода); есть неясное свидетельство поздней летописи о хождении около 1163 года в Святую Землю 40 калик — мужей новгородских, которые принесли из Иерусалима чаши и какую-то скатерть.
Мы еще не можем здесь дать ответ, когда именно и в связи с чем был создан комплекс каменной сени — предполагаемого места хранения святынь Гроба Господня и, возможно, Животворящего Креста со стоящими рядом гробами основателей храма в южном нефе Софийского собора — в конце XI или в XII в., — проблема лишь обозначена. Однако факт повышенного интереса к Гробу Господню и его святыням — совершенно неоспорим.
Вероятно, уже в древности началось формирование в Софийском соборе особого — связанного с основанием и основателями Новгородской Софии — комплекса святогробских святынь, и «мера Гроба Господня», привезенная Добрыней, была важным звеном в этом процессе. К этому же корпусу святогробских святынь примыкает и Антониев воздвизальный крест с частицами Истинного Древа.
Существенная более поздняя историческая параллель сооружению предполагаемой модели Гроба Господня под каменной сенью в Новгородской Софии — создание своего рода «пластической иконы» — модели Гроба Господня в Успенском соборе Московского Кремля, «с сущаго во Иерусалиме мерою и подобием», с вероятным использованием «меры» в виде тканой ленты (ср.: «И той святитель Филарет повеле... в этом теремце поставити Гроб Господень, таков же мерою, как во Иерусалиме, ... и повеле зделати ковчежец серебрян и положити в нем ковчег златый, принесенный с ризою Господнею... и поставити в том же теремце у возглавия Гроба Господня...» (Соловецкая ред. «Документального сказания» о даре шаха Аббаса).
Как видим, есть основания предполагать, что в Софии к приезду Добрыни уже существовала некая специальная сень для святогробских святынь (м.б., архитектурная модель Гроба Господня), следы которой мы видим в южном раскопе. Скорее всего, она была связана с местным почитанием строителей собора. Для этого комплекса главных святынь, так же как и для сакральной аутентичности другой «иконы» Гроба Господня — главного престола храма, — и была необходима та «бемберековая лента», которая имела значение реликвии и была как бы мерным символом Живописного Гроба — соответственно, именно ее, на наш взгляд, и имел в виду новгородский летописец, упоминая главную царьградскую реликвию Добрыни Ядрейковича.
Литература
1.Стерлигова И.А. Иерусалимы как литургические сосуды в Древней Руси // Иерусалим в русской культуре. М., 1994. С. 50—51.
2.Эта тема подробно и основательно исследована А.Л. Баталовым: Баталов А.Л. Гроб Господень в «Святая Святых» Бориса Годунова // Иерусалим в русской культуре. М., 1994. С.154—171.
Автор: Т.Царевская кандидат искусствоведения, г. Великий Новгород
Источник: https://vn-eparhia.ru/images/www/zhurnal-sofiya/2000/Sofia_2000_3.pdf
